на главную страницу
Обратная связь
Вторник / 18 февраля
english version
главная страница > НАШ ГОРОД > Люди Одессы
НАШ ГОРОД

 НАШ ГОРОД
 КАРТА ОДЕССЫ
 НОВОСТИ
 СМИ
 ТУРАГЕНТСТВА
 ГОСТИНИЦЫ
 КУЛЬТУРА
 ОБРАЗОВАНИЕ
 ЮМОР
Афиша
 Кино и театры 
Инфоцентр
 Одесские сайты 
 Гос. учреждения 
 Службы города 
 Гор. маршруты 
 Коды связи 
 Расписания 
Сервисы
 Игры Online 
Общение
 Одесский форум 
 Доска объявлений 





Люди Одессы

Вера Инбер | раздел Люди Одессы

Вера Михайловна Инбер русская поэтесса. Родилась 28 июня (10 июля) 1890 в Одессе. Окончив гимназию, училась на историко-филологическом факультете одесских Высших женских курсов. В годы учебы публиковала стихи – сначала в одесских газетах (1910), затем в журнале «Солнце России» (1912). Первая книга стихов Печальное вино вышла в 1914 в Париже.

Вернувшись в 1914 в Одессу, читала стихи на поэтических вечерах, печаталась в местных газетах и альманахах «Весенний салон поэтов» и «Скрижаль», пробовала силы как актриса и писала для театра.

Вторая книга стихов Горькая услада вышла в 1917 в Петрограде. В 1922, издав в Одессе поэтическую книгу Бренные слова, Инбер переехала в Москву, где начала сотрудничать с журналами «Огонек», «Красная нива» и др. Входила в созданную поэтом И.Сельвинским группу ЛЦК (Литературный центр конструктивистов), воплощая в своем поэтическом творчестве основные эстетические принципы конструктивизма: тактовый стих, локальный метод (прием, при котором главным является функциональное значение рифмуемых слов) и др. К середине 1920-х годов относятся первые прозаические опыты В. Инбер, отмеченные дневниковой непосредственностью. Так, повесть «Место под солнцем» (1928) была написана под впечатлением от агитполета по Поволжью и Прикамью. Поездке за границу посвящена книга очерков Америка в Париже (1928).

Журналистская работа не мешала Инбер постоянно выпускать поэтические сборники: «Цель и путь» (1925), «Мальчик с веснушками» (1926), «Сыну, которого нет» (1927), «Избранные стихи» (1933) и др. Некоторые ее стихотворные произведения («Весна в Самарканде», «Путевой дневник», 1940 и др.) также были написаны в жанре путевого дневника. Инбер написала также комедию в стихах Союз матерей (1938), историческую поэму «Овидий» (1939), тексты либретто для опер Д.Верди «Травиата» и Р.Планкета «Корневильские колокола». Некоторые свои произведения подписывала псевдонимами Старый Джон и Гусь Хрустальный.

Во время блокады Инбер оставалась в Ленинграде, где ее муж работал директором 1-го Медицинского института. Ленинградская блокада стала главной темой ее творчества в годы войны. Она воплощена в стихотворениях Трамвай идет на фронт, Заботливая женская рука и др., а также в ленинградском дневнике «Почти три года» (1946). Инбер выступала по радио, публиковала стихи и статьи в периодической печати, выступала в воинских частях и на заводах. Проникнутая пафосом борьбы с фашизмом поэма о блокаде «Пулковский меридиан» (1941–1943) была удостоена Государственной премии. Ленинградской теме посвящены и написанные в годы войны книги «Душа Ленинграда», «О ленинградских детях», «О Ленинграде».

После войны Инбер продолжала работать в освоенных ею жанрах. Она публиковала путевые очерки (Три недели в Иране, 1946, и др.), стихотворные сборники (Путь воды, 1951, и др.). Книга «Как я была маленькая» (1954) стала классикой советской литературы для детей. Писательница продолжала создавать произведения, востребованные властью и обществом, – например книгу о Ленине «Апрель» (1960).

Новым в творчестве Инбер в конце 1950-х – начале 1960-х годов стало обращение к мемуарному жанру, в котором написаны книги «Вдохновение и мастерство» (1957), «Страницы дней перебирая»... (1967), воспоминания о М.Рыльском и А.Толстом. Инбер занималась переводами с украинского (Т.Шевченко, Рыльский и др.), переводила Ш.Петефи, Я.Райниса, И.Бехера, П.Элюара и др.

До последних лет жизни Инбер входила в руководящие органы Союза писателей, в редколлегию журнала «Знамя».

Умерла Инбер в Москве 11 ноября 1972.


Смерть Луны

Я хорошо запомнила все сады, виденные мною в жизни. Мне даже кажется, что я запомнила каждое сколько-нибудь значительное дерево.

Вероятно, это произошло оттого, что я родилась в городе, бедном зеленью. Солончаки наступали на него со стороны лимана, травы на окраинах были солоны.

Бульвар над морем был самым зеленым местом в городе. Весной здесь цвели каштаны. Что-то венчально-погребальное есть в этом дереве: в сочетании почти черной листвы и белых пламевидных цветов, запрокинутых острием кверху.

В конце бульвара, на плавном и полукруглом его завороте, стоял Пушкин.

Акация осыпала в мае арабские завитки его волос. Осенью листья каштана отдыхали на его плече, прежде чем лететь дальше в синеву осени. Сам же Пушкин, вознесенный на высоту деревьев и птиц, озирал улицу его имени, впадающую в бульвар.

Бюст поэта стоял на постаменте. На ступеньках лежала лира. Все это было обнесено чугунными цепями. Таков был Пушкин моего детства. Но мы, дети, игравшие у его подножья, плохо понимали замысел скульптора.

Мы считали, что все это правда и что Пушкин так и прожил, без рук, без ног и в цепях, всю свою жизнь. По нашему мнению, он был велик главным образом тем, что был несчастен.

- Бедный Пушкин, - говорили мы.

На Пушкинской улице был расположен дом, отличный от других. Над воротами висела доска: «Здесь жил Пушкин».

- Здесь жил бедный Пушкин, - сказала я отцу, проходя мимо, - отсюда его возили на бульвар.

- Почему «бедный» и почему «возили»? - возразил отец. - Вернее всего, он шел пешком.

Я промолчала. Я считала лишним и даже вредным спорить со взрослыми.

Но среди воспоминаний есть такие, над которыми время почти не властно. Значительность события, быть может сразу не осознанная, не дает ему изгладиться из памяти. Я отчетливо помню летний день, когда запах моря смешался с ароматом цветущих лип.

Я помню удар. Громовой, дальний, грозно потрясший воздух. Это там в порту, дал выстрел по городу восставший броненосец “Потемкин”. Голубое июньское небо моей юности смутно озарилось далеким, неведомым пламенем.


Из записных книжек довоенных лет

17 марта 1937 года

Повезло тебе, Черное море,
На прозаиков и на поэтов.
Множество всяких историй
О тебе, мое Черноморье,
Ходит по белу свету.

Об одиночестве вечером, когда в кухне в тазу одиноко плещется зеркальный карп, купленный на завтра. И это единственное живое существо в квартире, помимо хозяина.

* * *

Поцелуй же напоследок
Руки и уста.
Ты уедешь, я уеду -
В разные места.

И меж нами (тем синее,
Чем далече ты)
Расползутся, точно змеи,
Горные хребты.

И за русскою границей
Обрывая бег,
Разметаются косицы
Белокурых рек.

И от северного быта
Устремляясь вниз,
Будешь есть не наше жито,
А чужой маис.

И когда, и сонный чуток,
Ты уснешь впотьмах,
Будет разница в полсуток
На моих часах.

Налетят москиты злые,
Зашумит гроза,
Поцелуешь ты косые
Черные глаза.

И хотя бы обнял тыщи
Девушек, любя,
Ты второй такой не сыщешь
Пары для себя.

И плывя в края иные
По морской воде,
Ты второй такой России
Не найдешь нигде.

СЕТТЕР ДЖЕК

Собачье сердце устроено так:
Полюбило - значит, навек!
Был славный малый и не дурак
Ирландский сеттер Джек.

Как полагается, был он рыж,
По лапам оброс бахромой,
Коты и кошки окрестных крыш
Называли его чумой.

Клеенчатый нос рылся в траве,
Вынюхивал влажный грунт;
Уши висели, как замшевые,
И каждое весило фунт.

Касательно всяких собачьих дел
Совесть была чиста.
Хозяина Джек любил и жалел,
Что нет у него хвоста.

В первый раз на аэродром
Он пришел зимой, в снег.
Хозяин сказал: «Не теперь, потом
Полетишь и ты, Джек!»

Биплан взметнул снежную пыль,
У Джека - ноги врозь:
«Если это автомобиль,
То как же оно поднялось?»

Но тут у Джека замер дух:
Хозяин взмыл над людьми.
Джек сказал: «Одно из двух -
Останься или возьми!»

Но его хозяин все выше лез,
Треща, как стрекоза.
Джек смотрел, и вода небес
Заливала ему глаза.

Люди, не заботясь о псе,
Возились у машин.
Джек думал: «Зачем все,
Если нужен один?»

Прошло бесконечно много лет
(По часам пятнадцать минут),
Сел в снег летучий предмет,
Хозяин был снова тут...

Пришли весною. Воздушный причал
Был бессолнечно-сер.
Хозяин надел шлем и сказал:
«Сядьте и вы, сэр!»

Джек вздохнул, почесал бок,
Сел, облизнулся, и в путь!
Взглянул вниз и больше не смог,-
Такая напала жуть.

«Земля бежит от меня так,
Будто я ее съем.
Люди не крупнее собак,
А собак не видно совсем».

Хозяин смеется. Джек смущен
И думает: «Я свинья:
Если это может он,
Значит, могу и я».

После чего спокойнее стал
И, повизгивая слегка,
Только судорожно зевал
И лаял на облака.

Солнце, скрытое до сих пор,
Согрело одно крыло.
Но почему задохнулся мотор?
Но что произошло?

Но почему земля опять
Стала так близка?
Но почему начала дрожать
Кожаная рука?

Ветер свистел, выл, сек
По полным слез глазам.
Хозяин крикнул: «Прыгай, Джек,
Потому что... ты видишь сам!»

Но Джек, припав к нему головой
И сам дрожа весь,
Успел сказать: «Господин мой,
Я останусь здесь...»

На земле уже полумертвый нос
Положил на труп Джек,
И люди сказали: «Был пес,
А умер, как человек».

* * *

Слишком быстро проходит жизнь моя,
Редеет лесной опушкой,
И я - вот эта самая я -
Буду скоро беленькой старушкой.

И в гостиной у дочери моей Жанны,
Одетая по старинной моде,
Буду рассказывать медленно и пространно
О девятьсот семнадцатом годе.

Шумное молодое племя
Будет шептаться с моим зятем:
- Бабушка-то... в свое время
Писала стихи... еще с ятем.

По тихому-тихому переулку,
На закате, когда небо золотится,
Я буду выходить на прогулку
В теплом платке и лисицах.

Ты будешь вести меня любовно и учтиво
И скажешь:- Снова сыро. Вот горе! -
И долго мы будем глядеть с обрыва
На красные листья и синее море.





  Кормак угловой диван кормак.

Copyright © 2001-2020 OdessaOnline  Обратная связь

  Разработка и поддержка
студия ArtAdmires